Страница: 4/14
Сменился год, и по случаю наступления весны наш государь и прежний
император Камэяма решили устроить состязание цветов. Все были заняты
приготовлениями, бродили по горам и долам в поисках новых редкостных
цветов, свободного времени не было ни минуты, и мои тайные встречи с
дайнагоном Сайондзи, к сожалению, тоже не могли состояться так часто,
как бы мне того хотелось. Оставалось лишь писать ему письма с выражением
моего огорчения и нетерпения. Время шло, я безотлучно несла свою
дворцовую службу, и вот уже вскоре настала осень.
Помнится, это было в конце девятой луны - дайнагон Дзэнсёдзи, мой
дядя, прислал мне пространное письмо. "Нужно поговорить, немедленно
приезжай, - писал он. - Все домашние тоже непременно хотят тебя
видеть. Сейчас я нахожусь в храме Идзумо, постарайся как-нибудь выкроить
время и обязательно приезжай!" Когда же я приехала, оказалось, что
это письмо - всего лишь уловка для тайной встречи с настоятелем.
Очевидно, настоятель не сомневался, что я люблю его так же сильно, как
он - меня, и так же мечтаю о встрече с ним. С дайнагоном Дзэнсёдзи он
дружил с детских лет, а я доводилась дайнагону близкой родней, и вот он
придумал таким путем устроить наше свидание... Мы встретились, но такая
неистовая, ненасытная страсть внушала мне отвращение и даже какой-то
страх. В ответ на все его речи я не вымолвила ни слова, в постели ни на
мгновенье глаз не сомкнула, точь-в-точь как сказано в старинных шутливых
стихах:
"Приступает ко мне,
в головах и ногах угнездившись,
душу травит любовь.
Так, без сна, и маюсь на ложе -
не найти от любви спасенья...[5]"
Мне вспомнились эти стихи, и меня против воли разбирал смех.
Настоятель всю ночь напролет со слезами на глазах клялся мне в любви, а
мне казалось, будто все это происходит не со мной, а с какой-то совсем
другой женщиной, и, уж конечно, он не мог знать, что про себя я думала в
это время - ладно, эту ночь уж как-нибудь потерплю, но второй раз меня
сюда не заманишь!.. Меж тем птичье пение напомнило, что пора
расставаться. Настоятель исчерпал, кажется, все слова, чтобы выразить
боль, которую причиняет ему разлука, а я, напротив, радовалась в душе, -
с моей стороны это было, конечно, очень нехорошо...
За стенкой послышалось нарочито громкое покашливание моего дяди,
громкая речь - условный знак, что пора уходить; настоятель пошел было
прочь, но вдруг снова вернулся в комнату и сказал:
- Хотя бы проводи меня на прощание!
