Страница: 2/11
А наутро - помнится, это было в шестнадцатый день - я услыхала:
"Скончался!" Я готовилась к этому в глубине души, и все-таки, когда
услышала, что все кончено, безысходное горе и жалость сдавили сердце...
Я опять пошла во дворец. В одном углу двора ломали алтарь, воздвигнутый
для молебнов о здравии, по двору сновали люди, но стояла тишина, не
слышно было ни звука, в главных покоях - Небесном чертоге, Сисиндэн, ни
огонька. Наследник, как видно, еще засветло уехал во дворец на Вторую
дорогу, удалившись от скверны, все опустело. По мере того как сгущались
сумерки, становилось все безлюдней. Когда вечер перешел в ночь, почтить
память покойного государя прибыли оба наместника из Рокухары. Токинори
Ходзё расположился со свитой на улице Томикодзи, приказав выставить
горящие факелы у карнизов крыш вдоль всей улицы, а Садааки Ходзё сидел
на походном складном сиденье у проезда Кёгоку, перед ним горел костер, а
позади двумя рядами стояли его вассалы; это выглядело, надо признать,
очень торжественно.
Наступила уже глубокая ночь, но мне некуда было идти, я осталась
одна на опустевшем дворе, вспоминала минувшее, когда я видела государя,
мне казалось - это было вот сейчас, минуту назад. Никакими словами не
описать мое горе!
Я взглянула на луну, она сияла так ярко...
О скорбная ночь!
Так невыносимо сиянье
луны в небесах,
что для сердца черные тучи
будут нынче горькой отрадой...
В древности, когда Шакьямуни переселился в нирвану, луна и солнце
померкли, опечалились неразумные твари - птицы и звери. Вот и моя скорбь
была так велика, что даже ясная луна, которую я всегда воспевала в
стихах, теперь будила в душе лишь горечь...
Когда рассвело, я вернулась домой, но успокоиться не могла;
услыхав, что распорядителем похорон назначен Сукэфую Хино, зять
тюнагона Накаканэ, я пошла к его жене, с которой была знакома,
попросить, чтобы мне позволили хотя бы издали еще раз взглянуть на
государя в гробу, но получила отказ. Делать нечего, я ушла, но
по-прежнему думала во что бы то ни стало еще раз его увидеть.
Переодевшись в светское платье, я целый день простояла возле дворца, но
так ничего и не добилась. Наступил уже вечер, когда мне показалось, что
гроб внесли в зал; я тихо приблизилась, взглянула сквозь щелку между
бамбуковыми шторами, но увидела только яркий свет огней, очевидно, там,
в окружении этих огней, стоял гроб. В глазах у меня потемнело, сердце
забилось. Вскоре раздался голос: "Выносите!" Подъехала карета, гроб
вынесли. Прежний император Фусими проводил гроб отца до ворот, я видела,
как в горе он утирал слезы рукавом своего кафтана. Я тотчас же выбежала
на проезд Кёгоку и пошла следом за погребальной каретой, пошла босая,
потому что, когда стали выносить гроб, растерялась, обувь моя куда-то
запропастилась, и я так и не нашла ее в спешке. Когда карета сворачивала
на запад от Пятого проезда Кёгоку, она зацепилась за установленный там
бамбуковый шест, плетеная штора с одной стороны свалилась, и слуга,
взобравшись наверх, стал ее привязывать; в это время я заметила тюдзё
Сукэюки, одетого в глубокий траур. Скорбью веяло от его черных рукавов,
насквозь промокших от слез.
